Судьба Клавдии Степановны Жареновой – это судьба целого поколения. На ее долю выпали все военные лихолетья - голод, многочасовая  работа на заводе  у станка, скитания от станции к станции, от города к городу, сталинские лагеря. По ее истории можно изучать историю страны. Иного человека такие испытания сломили бы. А её только закалили. И так и не стерли улыбки с  лица.

Мы решили передать ее рассказ полностью – кто лучшее ее самой расскажет правду о той войне и той России.

Мне было 13 с половиной лет, когда началась война. За год до войны отца – он был военный, офицер - перевели в Молотов, он там солдат своих обучал, саперов. Отца сразу, как война началась, забрали на фронт.

Мама работала на заводе, потом ей стало невмоготу - стала болеть и на заводе работать с железом уже не могла. Кроме меня, еще были братишки. Какой кусок хлеба заробим - малых надо кормить. Этот кусочек делишь на три части, а еще четвертую кому-то малышам отдашь.

Решили пробираться в Красноуфимск, где до войны жили, - чувствуем, что нам тоже невмоготу стало. Так потихоньку и пробирались – от одной станции к другой. На одной станции поживем, на другой и дальше едем. Дольше всего в Щучьем озере жили.

В Щучьем озере мы на военном заводе работали, ящики колотили. Дед – наш мастер - нам ставил подставки и варил нам кашу какую-нибудь.

Как-то мы узнали, что привезли жмых - подсолнечный жмых. Мы узнали, где вагон стоит и по очереди два-три человека у деда отпросимся. Он нас укутает, оденет, и мы тихонько, тихонько под вагон. Там ребята выпилили доску, и вот в эту дырку мы этот жмых, сколько могли, вытаскивали. Натаскаем этого жмыху - дед нам наварит какую-нибудь кашу.  Или кипятку сделают, и мы его макаем туда - вот этим только жили.  

В Щучьем озере там и завод военный был, и госпиталь. При госпитале еще подсобное хозяйство свекольное было - свеклу сеяли. Это хозяйство патоку делало, нам в бочках давали, а мы привозили в госпиталь, раненым - надо же было их чем-то кормить. Патоку вместо сахара давали.

Мы садили большие поля картошки - картошку мы охраняли как зеницу ока. Потому что самые заядлые бандюки ночами у нас её выкапывали. Мы, бедные, на коленках стараемся, сажаем ее, пропалываем, каждый кустик бережем, а они выкапывали. Так мы по очереди караулили. У нас дед бойкий был, у него двустволка была,  он солью заряжал или мелким щебнем. Солью-то интереснее: как даст, потом пятна соляные не выковыряешь.

Это подсобное хозяйство мы сами сделали для раненых - надо же было чем-то кормить. Хлеба-то мало было. Они  истощенные приезжали. Один раз привезли два вагона раненых. Один открыли - они еще живые были. Во втором вагоне было человек 50, так из этого количества осталось человек 15. Потому что ехать не с кем было, вагоны закрытые были, «зэковские», так называемые телячьи вагоны.  Соломы настилали, раненых укладывали -  кто выживет, так выживет, так и привозили. У нас большое кладбище военное было.

Работала и на заводе, и в госпитале: кушать-то хочется. Вот и хоть сонный да на коленках, а  тащимся. Мы посменно работали. У нас комиссия была - нас сортировали: кто посильнее - 12-13 часов стояли у станка, кто похилее - 5-6 часов. Отстояли свое, нас накормили чаем - и в госпиталь. Там нам тоже что-то оставят - кружку чаю все равно дадут.

Там бинты постираешь: бинтов не было, рвали полотна, из дома тащили, у кого полотно было домотканое. Его нанесем, мы настираем, навешаем везде. Потом сестры идут на перевязки и снимают, и считают, кто сколько сделал: норму сделала, значит, ты что-то из госпиталя получишь.

Из Щучьего озера постепенно стали продвигаться к Свердловску.  Потом на разъезде на Бисертском заводе мы работали. А там делали, тоже для фронта, ящики.

Мы с мамой заработали денег и поехали в Красноуфимск.  Приехали к маминым сестрам. У одной комнатка была очень маленькая, нас некуда было поселить, но она нас кормила. А у другой был дом двухэтажный, так она маму  даже на порог не пустила. Мы жили в бане у неё. А её свекровь есть нам давала: то картошки сварит, то пойдет скотину кормить - из ведра нам картошки даст вареной или лист капустный, или ещё что-нибудь. Но сестра узнала - потом била свекровь.

Ну а потом мы скопили денег немного и купили домик за 200 рублей, и огород купили. Начали сажать огород - картошки нам дали люди, потом мать козу купила. Но она недолго прожила у нас.

Мы устроились на работу в леспромхоз, где отец раньше работал: там всё же паек был большой, нам 250 грамм давали, матери давали 500 грамм. И утром мы ходили со своей посудой - нам повара что-нибудь нальют, мы с собой брали, ребятишки-мелюзга с нами тоже ходили. Так мы жили.

Торф копали для паровозов, для поездов. Топить-то нечем было: угля не было тогда, дрова заготавливали, торфом топили. Поезд остановится, будет стоять, а ехать надо: все, кто мог, выходили лес рубить для поезда, чтобы топка была всегда. У нас торфа было много наготовлено - у нас бригада была 25 человек.  Там кормили нас, столовая была. Потом торф подвозили на тачках, мужики делали тачки, да какие мужики – подростки лет 15-16. Зимой на санках - норму же надо было выполнить. Норму не выполнишь - маленькую пайку получишь, а если выполнишь - прибавку получишь.

К концу войны мы уже сильно не бедствовали: свое хозяйство было, потом колхозы стали помогать, колхозы стали подниматься. Где-то картошку дадут, где-то морковку, где-то вспашут. А пахали как: лошаденка тощая, двое ведут лошадь, один плуг тянет. А бороновали так: двое лошадку тянут, а один-два на бороне стоят. Сил-то нет - сядешь на борону, лишь бы забороновать да посеять что-нибудь.

Что война заканчивается - по госпиталям узнали: мы же до последнего  там работали, с заводов-то нас сняли, нужды уже не было. Мы чувствовали, что конец войне -  нам раненых не везут. Мы уже дохаживали последних, что у нас оставались.  Кто выздоравливал, готовили на выписку. Что война уже кончилась, нам радио сообщило: у нас радио было. Мы  тогда прыгали, скакали до потолка. А слез не было ни у кого, это вот сейчас слезы, а тогда слез не было. Был столбняк такой, потом стало отходить…

Об отце у нас какие остались воспоминания … Когда его забрали, он еще писал письма,  пока они проходили учебу, пока он других обучал. Потом их на фронт и через три года пришла нам извещение, что он  без вести пропавший. Это было на курско-орловской дуге, вот где погиб отец наш.

Мы писали туда, нам следопыты ответили: пока мы могилу не нашли такого. Потом еще писали, я сама в Москву писала, уже отсюда,  с Севера писала, мне опять ответ пришел: могила не найдена такого-то.

Про сталинский ГУЛАГ тоже знаю. Время было тяжелое, послевоенное: мы ходили по полям, собирали колоски, жить-то как-то надо было. Он же – Сталин - не считался с нами, что мы такими пацанами работали где-то, умирали с голоду. И нас сторож поймал. Не одну меня судили - нас много судили.

Дали мне 15 лет сроку, 5 лет высылки, 5 лет поражения в правах – т.е. не голосовать 5 лет. А  высылка - не жить в Свердловской области, где меня судили, а там, где комиссия мне даст место.

Жили мы в лагере хорошо, работали, пайку получали хорошую, в столовую ходили. Я была беременная, комиссию прошла и попала в «мамский» лагерь - на 4 тысячи матерей в Сосьву. Потом так же в декрете сидела - там декрет давали: мы-то заключенные, а дети-то вольные.

Как срок закончился, мне дали  месяц отдохнуть. Я поехала в Свердловск с документами в пункт направления.  Было на 30 человек на Север предписание. Я поморщилась: в лагере тоже на Севере была. Но ладно – там-то под конвоем, тут-то вольная. Три дали собраться, я собралась, и нас 30 человек направили в Салехард. 10 человек оставили в Салехарде, 10 отправили в Тазовск на рыбзавод, а остальные в Гыду.  Так до 1969 года я была в Гыде. Потом сюда перебралась. Так и живу.